Ритм вместо тишины

​Режиссер предложил зрителю неожиданный темпоритм, причем с первых же минут. Это одна из узнаваемых черт Адгура Кове — сразу, без долгих прелюдий, погрузить аудиторию в контекст и задать предельный градус напряжения. Зрители, привыкшие к Шекспиру как к пространству пауз и философских раздумий, столкнутся здесь с необычной эстетикой триллера. События развиваются стремительно, фразы звучат сухо и рублено, а музыкальная партитура порой берет на себя роль главного героя.

​Здесь и рождается первая дилемма: не слишком ли быстро мы пролетаем те точки, где должна зародиться трагедия? Музыка и активная работа с оркестровой ямой создают драйв, но оставляют ли они место для интимности? В сцене встречи Лира (Рауль Кове) с Корделией (Лана Джопуа) ловишь себя на мысли: хватило ли героям той драгоценной тишины, в которой только и может прозвучать истинное прощение? При этом стоит отметить, что Лана Джопуа на редкость органично вписывается в шекспировскую эстетику — эта природная соразмерность великим текстам была заметна еще в ее работе в «Ромео и Джульетте».

​Конфликт миров: дикость или хрупкость

​Особого внимания заслуживает распределение сил. Спектакль стал прекрасной  возможностью увидеть на сцене несколько поколений абхазских актеров одновременно, что само по себе превращает постановку в масштабное историческое полотно.

​Молодое поколение — Гонерилья (Кристина Цимцба) и Регана (Ащна Хагба) — ведут свои партии осознанно и жестко. Это мир, где нет места слабым. Но на этом фоне возникает удивительный контрапункт: народные артисты Кесоу Хагба и Сырбей Сангулиа существуют в пространстве спектакля с какой-то подчеркнутой, почти извиняющейся хрупкостью.

​Является ли эта растерянность мастеров старой школы режиссерским приемом, подчеркивающим беззащитность былого величия перед новой «дикарской» силой? Или же сама форма спектакля — шумная, быстрая, физиологичная — оказалась слишком тесной для глубокой психологической традиции?

​Пространство и цена выбора

​Сценография Игоря Панченко лишена вертикали. Плоская, глубокая сцена словно уравнивает всех в правах, превращая королевство в поле боя. Но если всё изначально так горизонтально и предсказуемо, то в чем тогда состояла цена выбора для сестер? Почему Корделия так быстро находит успокоение? Порой кажется, что за внешним накалом и активным светом Михаила Манджгаладзе скрывается попытка пройти сложные смысловые узлы «любой ценой», не давая зрителю времени на глубокий вдох.

​Заключение

​Рауль Кове воплотил образ человека, чей распад происходит на глазах у публики. Спектакль получился ярким и динамичным. Но послевкусие остается неоднозначным: хватило ли за этим движением места для самого Шекспира — того, что рождается из паузы без звука, или настоящий страх и искреннее сочувствие теперь могут возникать в новых, более жестких формах?

​Адгур Кове создал спектакль-вызов. Его хочется смотреть и обсуждать. Главный вопрос в том, готов ли зритель принять этого «Лира» — дикого, громкого и лишенного пафоса, или же сердце будет продолжать искать ту тишину, в которой только и слышен голос разума.