В конце сентября 1993 года наш отряд держал оборону у Кодорского моста. Мы охраняли восточную сторону, ведь Очамчырский район на тот момент еще оставался блокированным. Мой пост находился ниже железнодорожного моста, ближе к морю. Сам я на рации не сидел, поэтому все оперативные новости узнавал от старших друзей и братьев. Когда нам вдруг сообщили: «Сухум взят!» – я сначала просто не поверил. Подумал, что это какой-то тактический обман командования, придуманный исключительно для того, чтобы поднять наш боевой дух перед очередным столкновением. Молодой был, недалекий, не понимал, что такими вещами не шутят. Да и обстановка вокруг совершенно не располагала к шуткам. Буквально в тот же день со стороны Очамчыры на наши позиции у автомобильного моста попыталась прорваться вражеская пехота. Завязался плотный бой. В голове не укладывалось: тут на нас нападают, идет стрельба, а там, говорят, столицу освободили...
Да следующий день со стороны автомобильного моста — а до него от меня было метров пятьсот — донеслась канонада. И это была не боевая перестрелка. Стреляли в воздух, беспорядочно, радостно. Стало ясно: пальба дружеская, победная! Мне очень хотелось рвануть наверх, к ребятам, но на посту оставалась задача, поставленная командиром. Пришлось долго возиться, приводить всё в порядок, поэтому наверх я выбрался с серьезным опозданием — часа через два. Искренне переживал, что пропущу всё самое главное, что основная масса людей уже встретится и разъедется.
Но то, что я увидел, поднявшись к мосту, один пролет которого был взорван, врезалось в память навсегда. Дорога жила, бурлила! Техника и люди шли и ехали нескончаемым потоком. В тот момент меня охватило невероятное чувство гордости: я увидел, как же, оказывается, нас много – вооруженных, сильных, выстоявших абхазов. Там, у Кодорского моста, я встретил огромное количество друзей и знакомых, которых не видел с самого начала войны. Это было ни с чем не сравнимое счастье – обнять их живыми.
Но праздновать было рано. Война еще не закончилась, остаткам вражеских войск нельзя было дать закрепиться на нашей земле. Поступила команда: собрать всё вооружение и боеприпасы и выходить на трассу. Бойцы отряда, находившиеся и выше, и ниже дороги, стащили всё, что было — мины, взрывчатку, тяжелое вооружение. Пригнали наш рабочий «КамАЗ», полностью загрузили его этим арсеналом и отправили куда-то вперед. А нам наш командир приказал выдвигаться пешим порядком.
Маршрут знали только командиры. От Адзюбжы мы пошли вдоль моря, мимо озера Скурча в сторону Кындыга. Шли очень долго. Примерно в начале нашего движения завязался встречный бой, в котором ранило нашего товарища Гиви Туркия.
Об этом человеке нужно сказать отдельно. Это настоящий герой, который в самый первый день войны, 14 августа 1992 года, будучи начальником Охуреиского поста, со своими семью бойцами встретил огромную грузинскую колонну. Никаких шансов удержать пост не было. Гиви потом сам мне рассказывал: «Я понимал, что блефую изо всех сил. Играю на грани, ведь расстрелять нас могли моментально». Но он твердо стоял на своем и, пока их не взяли в плен, заявлял, что никого не пропустит через свой пост. И пока враг в замешательстве слушал его, Гиви выигрывал драгоценные минуты, чтобы в Сухуме смогли подготовится к нападению и чтобы другие бойцы Гудавского поста смогли без потерь отойти в тыл. И вот после плена и нескольких наступлений на Гумистинском и Восточном фронтах на самом финише его ранило. Как потом выяснилось, у него не была повреждена кость и не перебиты артерии. Со временем, слава Богу, у него все зажило.
Мы двигались дальше. Всех подробностей за давностью лет уже не упомнить. Ночевать пришлось перед самой Очамчырой, на подъеме, прямо на обочине дороги – там, где сейчас находится развилка и автозаправка «Подорожник». Помню, на обочинах сосредоточилось огромное количество наших бойцов. Спали буквально на чем попало: кто на земле, кто костры развел и спал вокруг костра, водители грузовиков спали у себя в кабинах, предоставляя место в кузове всем желающим. Я задремал на каких-то артиллерийских или танковых снарядах, как и мой друг Славик Бадия.
Утром несколькими широкими колоннами мы зашли в Очамчыру, а уже к вечеру стремительно добрались до реки Ингур – до государственной границы. В архивных военных хрониках часто показывают кадры ночного салюта на Егры, когда бойцы в темноте палят в небо, празднуя освобождение страны. Я – один из тех людей на видео. Я имел великую честь принимать участие в том историческом салюте и выпускал в воздух пулю за пулей.
Наш отряд из тридцати человек был очень крепким. Я в нем был одним из самых молодых и неопытных, а костяк составляли настоящие боевые «волки» во главе с командиром Амираном Берзения. Были среди нас и два родных брата — Вахтанг и Омар Мацхарашвили. И в одном из финальных боев с Вахтангом случилась история, которую он вспоминает со смехом. Ранило Вахтанга в самом начале боя, – обидно, он даже выстрелить в ответ толком не успел. И вот несут его на носилках с передовой, а он на чем свет стоит кроет всё вокруг матом. Ругается, аж задыхается от злости: «Да как так-то?! Даже ни одного врага наказать не успел!»
Повезли его в Ткварчельский госпиталь. По дороге, как положено, вкололи сильное обезболивающее. Плюс потеря крови, контузия, шок — в общем, Вахтанг был сильно оглушен. Уже в госпитале поднялась какая-то суматоха: то ли пленный пытался сбежать, то ли еще что. Медперсонал на взводе. Наш Вахтанг лежит в полузабытьи, краем уха ловит этот шум и из-за лекарств вообще не может адекватно оценить обстановку. И тут с грохотом открывается дверь, в палату буквально влетает взвинченная медсестра. Подскакивает к его койке с журналом и резко, с ходу командует: «Фамилия?!» А у него, на секундочку, грузинская фамилия – Мацхарашвили: «С-Мацхарашвилуп, аха сапсуоуп!» («Фамилия моя Мацхарашвили, но я абхаз!»).
Уже после войны мы разговорились с Гиви Туркия, и он начал вспоминать детали того нашего марш-броска вдоль моря. С его слов оказывается, мы там охотились за каким-то «крутым» грузинским подразделением и гонялись за какой-то вражеской БМП... Я слушал его с открытым ртом, а потом говорю: «Слушай, Гиви! Если бы я тогда знал, какие ужасы там на самом деле творятся, я бы с вами никуда не пошел! Я бы сбежал оттуда!» Долго мы тогда смеялись.
Что я испытывал в тот момент, когда мы вышли к Егры? Безусловно, радость, радость и еще раз радость. Главное — прекратилось кровопролитие. Пришло осознание, что эти смерти оборвались и мы больше не потеряем никого из близких. Нас переполняла надежда на то, что теперь мы будем строить свое собственное независимое государство.
При этом уверенность в нашей конечной Победе была у меня с самого первого дня войны. Откуда она берется – объяснить сложно, но это было твердое, нерушимое знание. Позже я общался со своим товарищем Русланом Львовичем Инапха, который до войны служил в гвардии. Он признался, что тоже с самого начала знал, что мы победим, и был уверен, что его не убьют. Я удивился: «Почему?» А он в шутку говорит: «Ну, смотри, это как художественный фильм, где я одновременно и главный герой, и главный зритель. Как меня могут убить в моем же кино?» Логика железная. Вот такая у людей была ментальная броня.
Мне самому тогда было 19 лет. Было ли мне страшно? Конечно, страшно! Скажу честно: я очень боялся попасть непосредственно на фронт до тех пор, пока хотя бы частично не переборол свой страх внутри себя. Для меня это был принципиальный момент. Я понимал: если я окажусь на передовой в состоянии паники, кто-то из товарищей может на меня понадеяться, довериться мне и из-за моей минутной слабости погибнет.
Моя главная мотивация была в том, чтобы собрать свои чувства в кулак, совладать с эмоциями и ни в коем случае не стать для кого-то проблемой. И только тогда, когда я почувствовал, что внутренне смог справиться с собой, я сделал осознанный шаг – ушел на фронт. Чтобы защитить свою Родину и вернуться домой с Победой!
